«Стреляйте даже через меня»!
Командировка была в конце ноября, но привезено столько информации, эмоций, кричащих минут тишины - все это никак не уместилось бы даже в один выпуск газеты. Поэтому наша редакция решила выдавать в номер по одной истории. В куар-кодах здесь же, на странице, вы сможете прочесть предыдущие рассказы. По отзывам, очень пронзительные, важные, значимые для нас - тех, кто живет за тысячи километров от другой жизни.
В эту сумасшедшую (по скорости, насыщенности, количеству встреч) командировку меня пригласил Игорь Зураев, глава полномочного представителя Республики Бурятия при президенте, а в ДНР руководитель штаба помощи в восстановлении Старобешевского района. Бурятия - шеф-регион и в последние годы помогает району наладить жизнь после тяжелых боев с 2014 года.
- Наши буряты здесь? - услышала я в приемной главы района вопрос от милых девушек, явно сотрудниц администрации.
- Здесь, здесь, у себя, - как-то успокаивающе им ответил кто-то из маленькой толкучки.
Все с бумагами, с вопросами. Я не захожу в кабинет к Игорь Ивановичу, чтобы не мешать разгрести очередной наплыв срочных задач. В приемной нет секретаря, стол и две двери: направо - кабинет главы, налево - кабинет Игоря Зураева. А на центральной стене, слева от окна, огромная трещина толщиной не менее пяти сантиметров во всю высоту стены. Очень иронично она проклеена скотчем, будто он способен склеить две половины огромного здания, которое, кажется, вот-вот разломится на две части. Чтобы трещина не разъезжалась, стену временно укрепили большими железными балками, а дыру прикрыли красивым вьюном. Ремонт здесь будет. Капитальный. Но не сейчас.
- Это от взрывов? - спрашиваю невысокого голубоглазого мужчину в солидном костюме, который тоже зашел в приемную.
- Движение грунта, скорее, вот здание и лопнуло. Много факторов. Земля ходит, грунтовые воды сделали свое дело, - бодро ответил человек в костюме, которым оказался тот самый Дмитрий Блинов, председатель Старобешевского муниципального Совета, о котором мне уже рассказывали.
С этой встречи у нас завязался разговор. Дмитрий рассказал о страшном и тяжелом, счастливом и шокирующем, добром и плохом, и это лишь немного о том, что здесь было с 2014 года. 35 страниц нашего интервью я постаралась уложить в этот текст. Я заочно знала, что он участвовал в боях с 2014 года. Освобождал Старобешево, по улицам которого мы с ним шли, то и дело натыкаясь на напоминания о былом кошмаре.
- Сейчас я депутат и возглавляю Совет с сентября 2023 года. Можно было ограничиться просто «корочкой» депутата, но поставлен был вопрос так, что у тебя выбора нет и есть всего лишь сутки. Еще и зама себе найти из числа избранных депутатов. Я думал, что для меня это будет тяжело.
- В бою, наверное, тяжелее?
- Там проще. Потому что ты знаешь, что с той стороны тебя хотят убить, а здесь со всех сторон законы, штрафы, то есть шаг влево, шаг вправо - риск. А там все просто. Набрался сил, поел, поднял боевой дух и вперед. И ты знаешь, где враг и откуда может тебе прилететь. А здесь не знаешь, откуда прилетит, - улыбаясь, говорит о своей работе Дмитрий.
Завернув за угол и пройдя по пешеходному тротуару метров 300 от администрации, мы остановились у «памятника» кошмару. Это не монумент, не стела, это часть ракеты, торчащая из земли, которую оставили здесь как напоминание.
- Хвостовая часть ракеты. Не боевая, а несущая. Это двигатель, грубо говоря. Его пытались вытащить, но не смогли. Он примерно на полтора метра в земле. Из боевой части этой ракеты вылетают кассеты. «Начинка» разная: могут мины раскидывать, или мелкими металлическими осколками пехоту уничтожать, или кумулятивные, фугасные, нести заряды.
- Где вы были, когда эта штука сюда прилетела?
- Я участвовал в освобождении Старобешево.
- Бывает, что вы по какому-то району проходите и вспоминаете, что здесь было?
- Ходить не надо. Воспоминания очень тяжелые. И перед сном они посещают. И пока ты этот момент не прокрутишь, через себя опять не пропустишь все это, сон не придет. Не покидает тревога. Я пытался одно время по врачам ходить, найти причину, разобраться, но это, сказали, со временем пройдет. Этот синдром раньше был у афганцев, «афганский синдром» его называли. Люди, которые прошли тяжелые боевые действия, они с этим просто так не расстанутся, это их не покинет и будет мучить. На глазах погибали близкие товарищи, друзья боевые, и оно бесследно не пройдет.
По пути во время разговора я едва не наступаю на тротуарный стрит-арт в духе времени. Краской обведенная вмятина и надпись «24.08.14 обстрел ВСУ». В этот день начался бой в самом Старобешево. Этот самый тяжелый бой здесь вспоминают все.
- Дмитрий Олегович, приветствую! - крикнул мужчина из проезжающей машины.
- Ваш друг?
- Нет, просто житель.
- У вас со всеми депутатами жители здороваются?
- Я же почти всех знаю, мы здесь живем, в конце концов. Николая Петровича (главу администрации Старобешевского района) знают здесь не первый десяток лет. Меня тут знают люди с 2014 года, я, как один из участников боевых действий, тот, кто непосредственно принимал участие в боях здесь. А это музей наш! - показывая на двери здания, к которому мы подошли, говорит Дмитрий.
- Да, я уже его посетила вчера.
- Вы нашли мое фото?
- Нет, - отвечаю, а у самой перед глазами вчерашние воспоминания: разорванные снаряды, портреты молодых и в возрасте мужчин, погибших за свою землю, рассказы о боли и кошмарных издевательствах над людьми…
Мы не могли пройти мимо музея. Зашли с неким легким настроением, чтобы я нашла на общем фото Дмитрия. С трудом, но справилась. Отыскала парня в форме, чем-то похожего на мужчину в деловом костюме, который сейчас стоял рядом со мной.
- Это уже 2015 год. Вот тут-то я прям бурят-бурятом, - смеется Дмитрий, и у него, скажу, есть все основания так говорить, но об этом чуть позже.
Наша легкая беседа очень быстро «отяжелела». Я была в музее, а Дмитрий - в окружении самых тяжелых воспоминаний. И, знаете, он не первый и не последний мужчина в Старобешево, у кого выступали слезы при разговоре о пережитом. Он сдерживал их, как мог. Но не сумел. Дмитрий снова вспомнил детали самого знаменитого боя в Старобешево, когда 20 ополченцев дали отпор двум сотням военных со стороны ВСУ и из них 129 человек взяли плен.
Тогда колонна ВСУ проходила через Старобешево, они еще и не знали, что эта территория уже под неуверенным контролем ДНР.
- Володя первый в их сторону открыл огонь, - начал рассказ Дмитрий. - Не испугались ребята, увидели технику и начали, а могли бы разбежаться Но самое страшное было, что я был за спиной у этой колонны один.
- Как вы там оказались?
- Я поехал в два часа ночи за водой. А на обратном пути оказался уже со спины у них. Решил развернуться и поехал по донецкой трассе, заехал через пост, собрал людей. Вернулись уже более уверенные, с подкреплением человек в 40. И как раз заходила еще одна украинская колонна. Но у нас уже рации были их, и мы вышли на переговоры.
В общем, ребятам удалось рассредоточиться и создать видимость большого количества войск на территории Старобешево. Удалось вэсэушников обвести вокруг пальца, убедить сдаться в плен. Захватили уцелевшие орудия. Подвиг 20 ополченцев, которые взяли в плен две колонны, еще не раз вспоминали в штабах и приводили в пример.
- Я такого никогда не видел. Министр обороны всех матом ругал, - смущенно вспоминал Дмитрий. - Смотрите, ребята в малом составе такие прорывы делают боевые, а вы тут ходите и мне рассказываете, что у вас не получается. Мне же тогда после этих боев присвоили звание лейтенанта, должность замкомандира роты. Ну вот так я стал офицером в 2014 году.
За коротким рассказом шли и шли воспоминания. Каждый шаг, каждое фото, каждый трофей - все имеет за собой историю. Здесь, в первом зале, несколько мемориалов, один из них - молодому красивому парню по имени Дмитрий Михайлов. Его смерть кошмарная. Дмитрий - сын местного коменданта. После организации референдума отец ушел на фронт, Дима остался присматривать за престарелыми дедом и бабушкой. 26 июля 2014 года его вместе с дедом Михаилом Степановичем схватили азовцы. Боевиков интересовал лишь один вопрос: где отец Димы. Деда, Михаила Степановича, жестоко избили, связали, бросили в «Газель» и вывезли из дома в неизвестном направлении. На следующий день, 27-го числа, Диму нашли мертвым на обочине дороги. 23-летнего парня держали в плену всего три часа. Три адских часа. Пытали иглами под ногти. А затем зверски убили. В него даже не стреляли, просто привязали к БТРу и волоком тягали, пока у него сердце не разорвалось. 70-летнего деда продержали в плену три месяца. Его избивали, сломали ребра, пробили легкое, отбили почку, били по голове. Потом каратели его «пощадили» – выбросили на полном ходу из машины. Он чудом выжил. Через год Михаил Степанович, после того как справит годовщину смерти внука, застрелится.
- Вы думаете, они об этом пишут? – рассказывает работник музея. - Сюда приезжали с ОБСЕ. Им рассказываешь все, а они потом пишут с точностью до наоборот. Приедут, деньги дадут на музей, выслушают и перевернут все. Я на эти деньги стены выкрасил, отремонтировал что-то. В очередной раз приехали, я им сказал: «Еще раз переврете то, что я сказал, всем сообщу, кто был спонсором этого музея. С тех пор не приезжают», - смеется сотрудник музея. Он просит не называть его имя, не писать его голос и не фотографировать.
- А руки то можно сфотографировать? - спросила я, когда он держал в руках осколок.
- Нет, у меня шрам. Меня вычислят. А на той стороне у меня родные. Поймите. Я за них боюсь.
Страх и праведный гнев. Какая-то необъяснимая великодушная доброта в людях наравне с неисчерпаемой болью в глазах.
- Мы в музее еще не все прошли, - сказал Дмитрий при выходе из здания. - Там есть дальняя комната с «двухсотыми». Там ребята, которые погибли. Они служили со мной. И я их вел на очередной штурм. Они погибали рядом со мной. Я всех старался вытащить с поля боя. Даже погибших. Один из ребят, Володя - его фото на стене погибших висит, он как раз шел со мной рядом, вот как вы идете сейчас по правое плечо, получил от меня задачу. Ему надо было всего лишь пять метров пробежать к стене из-за угла. И держать позицию у стены, чтобы из окна никто нам ничего не выбросил. И в момент, когда я отдал Володе приказ, ему в грудь прилетает пуля. Выстрела не слышно было, просто глухой звук. Я услышал от него всего лишь «ай», и он упал вниз лицом. А снайпер издевался и обстреливал тело, чтобы выманить эвакуационную группу. Но нам удалось его вытащить. Я его за ремень волоком лежащего вниз лицом, уже покойного, вытащил, чтобы прекратить это издевательство.
- Простите за вопрос, но вы когда-нибудь думали, почему он, а не я?
- Я не знаю, сколько это еще продлится, думал, что время лечит, но ничего оно не лечит. Абсолютно вообще не лечит. Этот вопрос, наверное, больше надо было задать тому человеку, который смотрел с той стороны в прицел. Почему он, а не я? На мне всегда были все опознавательные знаки, что я командир. Но, может, ему дерево помешало или еще что. А этот человек был справа от меня. Мы даже ближе были, чем сейчас с вами стоим. Ему прилетело. Точно так, по этой же линии сзади, погиб еще один молодой парень, Сергей Лемков.
Дмитрий без замешательства называет имена, даты и время, когда погибали рядом его бойцы. Даже смертельные ранения у каждого помнит.
- Я попал в окружение с группой перед Мариуполем. Ни местные не сказали, что ВСУ стоят там, ни те никак не давали о себе знать. И когда зашли, там порядка 18 - 25 мужиков стояли на улице, у них автоматы просто на лавочках лежали. Я первый вышел на них и четыре рожка успел в эту толпу выпустить. Дальше начались очереди из всех окон. И меня отрезали от путей отхода. Спасло только то, что я был между гаражами, а со спины они не могли зайти.
Дмитрий по рации вызвал огонь на себя и, пока била артиллерия, сориентировался на местности, забежал в сарай, провалившись одной ногой в погреб. В глубокой и узкой яме четверо оставшихся в живых бойцов и один раненый гражданский просидели двое суток в полной тишине, пока их искали солдаты ВСУ.
- Они не смогли нас найти, но мы их отчетливо слышали. Прямо над нами ходили и не понимали, что вот здесь, в этом сарайчике, под этой грудой мусора, полиэтилена и банок, есть подвальчик и там сидят четверо военнослужащих и один гражданский. Мы его забрали, чтобы он не смог нас сдать. В подвале оказалась десятилитровая баклажка с водой и все. И мы вот в этой сырости. На улице минус 11. Эти шаги над нами, разговоры. Психологически было сложно, да еще и ребята у нас раненые.
- Как вы поняли, что они отступили, а не затихли?
- Я на вторые сутки принял решение вылить остаток воды, который у нас был, и гражданского рискнул отпустить с этой баклажкой.
- Почему рискнули? Боялись, что он сдаст? Или за двое суток вы распознали его?
- Я в первые сутки когда задремал немножко, потому что в темноте сидели, глаза что открываешь, что закрываешь - все одно. Когда придремнул чуток, увидел себя, что лежу в гробу. И при этом был белый фон. Я резко, когда это все увидел, пришел в себя. Меня начало немножко потряхивать. Ребята это все прочувствовали, видели, что я дернулся. Спрашивают, что случилось. Я им ничего не рассказал. Начал анализировать то, что видел во сне. Как-то себя успокоил, что белый фон - это хорошо. Буду жить.
- А вы разговаривали с этим гражданским?
- Да. ВСУ, кстати, базировались прямо в его квартире.
- О, ничего себе совпадение!
- У меня выбора не было. Я не мог выпустить военнослужащего или сам пойти. Понимал, что это будет равно смерти. Провел с ним беседу. Спросил, как бандиты относились к мирному населению. У него нога была прострелена. Мы ему оказали медицинскую помощь. Укололи всеми обезболивающими. Отдали свое, чтобы он как-то смог, несмотря на боль, дойти. А дойти надо было всего лишь 500 метров. Когда принял решение его выпустить, мы с ним условились о том, что он никого не видел, не слышал, ничего не знает. Что он ранен в ходе этих же событий, но не знает ничего про военнослужащих ДНР. Говорю: «Ты идешь спокойно, тебе нужно набрать воды и все». Расчет был на то, что он найдет наших, даст им знать, потому что все уже думали, что мы погибли, батарейки на рациях сели. Я попросил его об одном: «единственное, о чем прошу: если все хорошо, ты приходишь, называешь меня по имени. Если все плохо и ты с чужими, меня называешь по позывному. И тогда мы уже приводим оружие в боевое положение и, как говорится, красиво уходим. Потому что кричать и плакать «ребята, не убивайте» бесполезно. Он ушел полчетвертого, мы до полдесятого просидели.
- Какие мысли были?
- Мысли были самые плохие. Я уже прощался, просил прощения у жены, у детей за все, у матери. При этом не подавал вида. Я все это делал про себя. Один из боевых товарищей, который был ранен дважды в этом бою, самый молодой и необстрелянный, как и, в принципе, все остальные, кто был со мной на тот момент, задал мне вопрос, был ли я когда-нибудь в такой ситуации? Отвечаю, да, был. И что? Говорю: «ну, видишь, теперь с тобой в такой же ситуации». Он спрашивает: «Скажи, мы выживем?». Я сказал: «Да, конечно».
- Он же выполнил свою миссию, этот мужчина гражданский?
- Да, он выполнил. Он подбежал и говорит: «Мамай, выходи, они отошли». Вот и все. Вот здесь сердце ушло. Он назвал меня по позывному, значит, все плохо и он не один.
Оказывается, когда мы его выпустили, он увидел, что ВСУ покинули территорию. Мужчина вышел на наших и рассказал, что Мамай с ребятами жив, однако ему не поверили.
- Взяли его брата в заложники и сказали, если Мамай живой, значит, сходи назад и приведи его сюда. Он вернулся, обошел свою квартиру, все брошено, размородерено, вещи перевернуты, убедился, что украинских военных нет. Потом пришел к нам и все перепутал. А мы, что, мы к бою приготовились. Лежим с направленными на вот этот вход в подвал автоматами. Я говорю: «Ну все, пацаны, прощайте. На этом все закончилось». Автомат свой отдаю, говорю, пацаны, стреляйте даже через меня, ничего страшного. Мне уже не больно будет, потому что, если они откроют огонь, они первые попадут. Выбираюсь из ямы, говорю: «Сдаемся». Он подбегает и говорит: «Ты что, дурак? Они отошли, тут никого нету, вылазьте».
- Он помог мне потом вытащить двоих раненых. Потому что яма два с лишним метра, ни лестницы, ничего нет. Ребят в госпиталь передали, их раны уже источали запах неприятный. А меня в штаб отвезли. Там, как увидели живым, подбежали, начали обнимать, говорят, что уже помянули меня. Подвели к командиру, и он говорит: «Ну дай хоть гляну, пожму руку. Мамай, я тебя представлял таким большим, здоровым, крепким, а тут какой-то паренек». Просто я в этой яме не меньше 20 кг сбросил. Сгорели. Стресс и голод.
- А с этим гражданским в итоге что?
- Гражданский - живой. Матери, жены ребят, которые тогда погибли, спустя время ездили к нему узнать, как все было. Ко мне никто не подходил, со мной не разговаривали. Потом уже, после того как они съездили, со мной начали встречаться родственники погибших ребят. Просто местные жители, те, кто все видел в окна, им рассказали, что я не прятался за спины, шел впереди, вел за собой. Люди говорили: «в него стреляют, а он просто идет на рожон, а вашим родственникам не повезло». Эти же люди потом на выборах отдали за меня голос.
.
- Была ли у вас когда-нибудь мысль уехать? Можно ведь уехать в любую точку России и начать с чистого листа.
- Никогда. Я учился здесь в школе, здесь жил, работал. Тут растут мои дети. Да и лучше здесь быть первым, чем там неизвестно кем. Большие города людей съедают. Там тяжело выжить, там другие потребности жизненные. Едут те, у кого есть ресурс, которые могут приехать, организовать себе сразу жилье.
- Вы очень практично рассуждаете. Что из последнего вас порадовало по результатам?
- Меня по результатам радует депутатская деятельность. К нам обращаются люди. И больше всего радует, когда удается решать задачи. Люди потом пишут, благодарят, и ты понимаешь, что и такие победы не менее важны сегодня. Многое сделано, но то, что я делал, не освещал как-то. Нам говорят: «Ребята, а что вы делаете?». Пройдет пять лет, люди скажут, а что он сделал? Ничего. Зачем его переизбирать? Люди должны видеть, что жизнь меняется. А у нас же люди осуждают. Диванные, будем так называть, войска, которые сидят и ничего при этом не делают, палец о палец не ударившие, даже вокруг себя жизнь не пытаются улучшить. Не надо говорить о глобальном, они не вышли даже банально убрать перед своим домом. Им должны убрать, дерево посадить, все должны.
- А вы толстокожий. Есть такое выражение «политически толстокожий».
- Я из тех, кто никогда не смотрит назад. Я считаю, что если о нас говорят, неважно, плохое или хорошее, значит, мы на правильном пути, мы идем вперед и чего-то добиваемся. Потому что если бы мы ничего не делали, о нас бы не говорили.
- А как с бурятами нашими работается?
- Оооо… Тут целая история. Я ведь благодаря Игорю Ивановичу (Зураеву) живой, здоровый. У меня минно-взрывная травма. Перелом шейного позвонка и диска шейного седьмого отдела. У меня вышла грыжа, которая передавила 4 миллиметра спинной мозг, и левая сторона моего тела начала потихоньку усыхать, и терялся вес в этой части тела. И когда Николай Петрович (глава администрации) об этом узнал, подошел к Игорю Ивановичу, рассказал ему мою биографию, попросил о помощи. Он договорился с госпиталем, нейрохирург подтвердил все диагнозы, сделали срочную операцию, поставили металлопластиковый имплант. Я вернулся, он мне пожал руку и говорит: «Жми!». И я сумел сжать! А когда уезжал, не мог даже шевелить рукой. Я этого человека очень сильно уважаю и благодарен бесконечно.
- Хорошо, а работается-то как?
- Работается еще лучше, потому что таких деловых, позитивно активных и подкованных людей я не встречал. Веселый, находчивый, крепкий, грамотный. Я его никогда грустным не видел. Абсолютно никогда. Знаю его уже два года, и мне кажется, что если его в самый дальний край Африки закинуть, и там найдутся люди, которые его знают. И им он помог. Потому что от него многое зависит. Это человек такой. Он не может по-другому работать. И ни о ком, кого бы я ни встречал из рабочей группы, не могу плохо сказать. Прекрасные ребята. Даже с Алексеем Самбуевичем лично знаком.
- В Старобешево с ним встречались?
- Конечно. Помню, тогда был обстрел, прилетело несколько ракет и разбили многоквартирный жилой фонд. Повылетали окна. Ваш глава должен был приехать просто проинспектировать работы, никто не должен был об этом знать (меры безопасности). И вот он появляется и первым делом сразу выезжает с рабочей группой на место происшествия, то есть обстрела.
- Обычно спрашивают, какая у вас мечта. Я спрошу, какая у вас цель?
- Да, мечт у меня много было. Очень много. И они все сбылись. Я боюсь мечтать. А цель - хотя бы еще три-четыре созыва на этой должности.
- Ради чего?
- Мне очень понравилась работа. Я получаю удовольствие от задач, которые решаю, и это помогает людям. Когда вижу их счастливые лица, мне прям вот… Я кайфую от этого. Это мой наркотик, потому что получаю от этого очень большой прилив сил, энергии и хочется еще больше делать.
- Чему вы научились от наших бурят?
- Лучше всех научился лепить буузы! У меня по маминой линии, кстати, корни бурятские.
- Серьезно?
- Мама родилась в Иркутской области, город Слюдянка, а бабушка - в Татаурово. Прадед с прабабушкой похоронены в Улан-Удэ. Мамин двоюродный брат живет в Бурятии.
- Вы у нас были?
- Я - нет, но в 2014 году, когда начались боевые действия, мама с младшей сестрой, инвалидом второй группы, туда выехала. И они там, у родных, находились до того, как здесь более-менее наладилась обстановка. Мать даже не знала, что я участник боевых действий.
- Вы скрывали?
- Да, скрывал. И всех предупреждал, чтобы матери не говорили. Когда она вернулась, я встречал ее в должности главы администрации. Везу ее с Ростовского РЖД и говорю: «Мам, все, что будут тебе про меня рассказывать, никому не верь». Вот это все брехня. Вот все. Нигде я не был, ничего не делал, это все брехня. Правда только одна - вот эта», - и показываю ей удостоверение. Она читает и говорит: «Ты что, шутишь? Подделал удостоверение или купил?».
- Почему же сразу «подделал»?
- В свои 18 лет я был буйный и хулиганистый. И как-то мне мать сказала: «Как я хочу, чтобы ты «подружился» с мозгами, встал на правильный путь, прекратил гулять». Я говорю, что, мол, придет время, буду сидеть в кабинете, стану депутатом, и она еще будет ждать в очереди, чтобы попасть ко мне на прием… Она сказала: «Дай бог».
- Сбылась «очередь»?
- В 2015 году. У меня в тот день был прием граждан, когда мать пришла. Человек 15 пришли ко мне на прием. Она не могла ко мне попасть, потому что они пришли по записи и по очереди заходили. Дождалась, когда все 15 выйдут из моего кабинета. В конце дня выхожу - кто еще есть? И тут сидит мама в приемной. Я пригласил ее. Она зашла, плачет. И вспоминает этот момент, когда я ей в 18 лет сказал, что она будет сидеть в приемной.
- И с чем мама пришла?
- Обняла, поцеловала. Увидеть, действительно ли я глава администрации и сижу в этом кресле. Задуманное надо исполнить, до конца довести. Но тогда я был не депутатом, а просто главой администрации. Потом шесть лет работы, потом уже депутат.
- Ну вот, а теперь у меня слезы, потому что я тоже мама.
- Я себя запрограммировал. Это работает.
Мы еще очень много говорили о жизни, о семье, о ценностях, о нервах. О том, как к нему приходили с проукраинскими лозунгами, как в стену летел телефон, чтобы успокоить орущую толпу, как меняет своими делами жизнь к лучшему. 36 страниц интервью сократились в три раза. В газету вошло только три. Полная версия доступна на нашем сайте. А впереди новые истории людей, которые прошли через ад, но не сломались.
Оксана Сажинова, «Номер один».
